Основная

***

- Много сладкого для зубов вредно...
- Что?..
- Много вредно.
Слышу знакомый рефрен слов и отключаюсь от механического вращения рулём по серпантину между Подгорицей и Вирпазаром.
Старик на соседнем сидении ковыряется в пакете в поиске завалявшегося там, в складках полиэтилена, хлеба, отвалившегося от бутерброда, и одним только своим подбородком как будто показывает мне на раскрытую пачку мармелада на приборной панели авто. Он имеет в виду их - конфеты.
С тех пор, как мы приехали всем "выводком" в Черногорию, я постоянно пытаюсь что-то заесть. Чтобы не курить, чтобы не пить, чтобы ни о чем и ни о ком не думать. Прошло две недели после операции. Мне нужно продержаться хотя бы еще одну, и дальше будет легче.
Так обещал врач, но эти уловки а-ля "21 день" со мной нихрена не работают.
Поэтому я прижимаюсь к обочине как можно более просматриваемого участка, отпускаю руль и вскидываю руки.
- Блять, ты запрещаешь мне жрать сраные мармеладные конфеты? Да ладно?
Из всей этой "тусовки" старик единственный хорошо понимает русский, в том числе и матерный. Но он мудр и не опускается до моей мудацкой манеры вспыхивать от каждой искры. Я тут же извиняюсь, но он уже готов сделать следующий шаг. Достаёт сигарету и мы выходим из машины. Озеро в плотном мареве полуденной жары как на ладони. Нужно проехать еще три километра и у края долины покажется знакомый силуэт плантации, изрезанный густыми зелёными бороздами виноградника. Старик тощ. С лицом, видевшим многие годы палящего солнца.
Мы противоположны как день и ночь: его тела касалась сама жизнь, моё постоянно притягивало к себе смерть.
- Конфеты тебе не помогут, мальчик.
Я ухмыльнулся. В черном стекле на меня смотрел всё тот же незнакомый урод с перекошенным лицом.
За бортом арендованного мерседеса не действуют законы кондиционера и тонированных окон.
Меня тут же ослепляет яркий свет солнца. Тело под черной одеждой ноет. От первой же затяжки кружится голова и я пытаюсь сосредоточенно поймать радугу через полуприкрытые ресницы и надвигающиеся от света слезы, но вместо этого делаю наблюдение: на склоне над трассой растут огромного размера кактусы, распластавшие мясистые лапы по сухим камням.
Рассматриваю насекомых.
Мы молча курим сигарету - одну на двоих, следом за тем еще одну. Я чувствую, как у меня от голода сводит живот. Как я уже готов сейчас же послать свою затею забыться здесь к чёрту, купить билеты. Лететь. Бежать. Говорить. Умолять сказать мне хотя бы слово. Спотыкаться. Ломаться в сопли. И этот голод совсем не физический. Тут он прав. А дальше - проще. До первой "дозы" ломает. Потом хочется слать весь этот мир нахрен. Потому что...
Старик щёлкает перед лицом пальцами и хлопает по плечу.
По лицу скатываются слёзы, но никто ни о чём никого не спрашивает.
Просто нам пора ехать дальше.
Основная

KGD-SVO

Привет, я рассказал тебе с утра, что не выспался. Ночью в Храброво не продавали ортопедических подушек, которыми я хотел обзавестись сразу, как только приехал назад с одним единственным рюкзаком из Мюнхена, кажется, насовсем. Но забыл. Подушек не продавали в этот раз. мы пили кофе, чтобы никого не вырубило раньше посадки, и я оставил свой свитер на спинке стула. Мы покинули Калининград в спешке. Все утро знобило. Я слышал, как ты, приложив голову к плечу объясняла, что у тебя полдень и просила перезвонить через минуту, чтобы получилось воткнуть наушники с микрофоном. Но я точно знал, что стоит мне сбросить, ты больше не сможешь взять трубку , потому что будешь, как ты это говоришь, "феерически занята". Слушал этот сдавленный голос. Как ты обжигаешь пальцы. Как хлопают двери и щебечут за раскрытым окном птицы.
Дети начали разносить бюджет на составлющие ещё до выхода из Шереметьево. Лёша не летал с нами довольно давно. Москва для него как в своё время был для меня континталь - невозможно найти повода, чтобы отказать себе в этом. Знаешь, я рад, что мой брат может так кайфово отрываться. Что моя дочь может до одури скакать на батуте не думая, что юбка подлетает выше головы, что волосы путаются в непослушный комок, а белое веснушчатое лицо становится малиновым.
Впервые у меня было столько багажа, что я пожалел, что мы не взяли такси и повелись на этот план с аэроэкспрессом. Впервые я пожалел, что мы пожопились на бизнес-класс, потому что был перевес. Было неудобно. Было шумно. Все это не имеет смысла, когда я лечу один. Один я спать могу где угодно. (Помнишь лавочку в Кемерово?) Когда я один, весь мой мир умещается в небольшой планшет и рюкзак. С детьми мир становится просто огромным. Вот, о чем я тебе пытался сказать все утро, пока ты была занята.
У меня не болит голова. В Москве я замёрз и достал запасную кофту. В трубке ровные длинные гудки. Ты уже спишь. Я скучаю. Сижу на ступенях клуба. Вспоминаю твои танцы. Слушаю "моя радуга - мои дети..." Всё это так прекрасно, милая, будто даже не со мной...
Основная

Так много

Я дозревал как переспелый гранат на серых ветвях, спрятанных в горах. С огромными трещинами вдоль моральных мозолей, надрывно истекающий собственным соком, мучительно застывший в ожидании кровопотери.
Так каждая капля дождя уже разом шла через край.
Так, встречая тебя, мне уже одного воздуха рядом бывало много.
Так язык пил и пил сладкоржавую слюну как пёс измученный жаждой с полуденной жары, едва задумавшись о поцелуе.
Так припадал к губам столь близко, что ощущал их сухое тепло пульса и холодными же своими пальцами разнимал наши слишком сблизившиеся поезда лиц, чтобы кровь не рванула сквозь их тонкие трещины.
Так. Мне больно. Мне страшно. Мне неосознанно это всё наизнанку вывернуто, милая. Я лежу на растяжках системы и слышу, как склеиваются кости бытия, с каждым ударом сердца, теряющее свой смысл в этом безапелляционном одиночестве в моей же собственноручно созданной вселенной.
Основная

вакуум и голод

Так проходят твои 365.
Каждый - невозвратный. Ноль, один, два.
Стоп.
Перелистываем страницу.
Я придумываю диалоги, в которых объясняю кому-то небезразличному небезразлично то, почему никак не хочется начинать нормальную жизнь, разговаривать, общаться, выходить в люди.
Боль и одиночество нужны для текстов.
Тексты - единственный способ существования.
Нет одиночества - нет текстов.
Да, мне плохо от этого.
Да, не могу по-другому.
Основная

В кухне

Ну, что у нас завтра?
Завтрак. Завтра - К.
Подвал остыл. Ноги в носках. Старые занавески.
Мы остановились на фразе «Не мог бы ты сейчас говорить не своими метафорами и намёками?».
Вчера, пока я спускался в кухню, чтобы налить воды для снотворного, ты уснула.
В холодильнике хрустнуло реле и электрический гул наполнил столовую. Всё пронеслось за доли секунды. Гул наполняет комнату, я слабосильно ментально ощущаю твоё замедляющееся дыхание.
Моя любовь к травяному чаю на крыльце заставила починить фонарь за воротами и теперь он мешает мне тренировать джедайские навыки прогулок в кромешной тьме по кухне. Вдобавок ко всему, подростки, рассекающие на мотоцикле без фар по ночам, теперь выбирают нашу улицу.
Что ж.
Зато у меня есть чай и, пока не застыну, несколько минут на разговоры.
Ты уснула, я словно почувствовал и стоял посреди кухни, не зная, что мне теперь с этим осознанием делать: когда мы смогли справиться с твоей ненавистью, наконец. А я не могу уткнуться в колени со своим классическим "прости, прости". Вспомнил, на что это было похоже: в сложные времена я задолжал одному плохому человеку денег. Потом собрал их. Весь долг. Собрался вернуть. А он взял и умер. И вот я стою с этими деньгами в своей тёмной квартирке и не понимаю, что делать. Вот на это и было похоже. Стою посреди кухни, освещаемой с улицы фонарным столбом, слышу издалека приближающийся вой мотоцикла и ухмыляюсь. Чувствую, что ты уснула и бесконечно далеко ушла в свои грезы, еле тёплым шлейфом в одну секунду. А я остался один тут внизу.
Одной упаковки таблеток точно не хватит, чтобы уснуть сильно крепко. Нарезаю кубиками сыр. Буду бодрствовать. Укладываю его на тарелку и иду к себе в комнату, заглядывая попутно к дочери, затем к брату. Спят.
Тарелка на коленях. Биография Раневской в телефоне.
Кажется, мы не договорили, но теперь ты мне хотя бы веришь, что я не трус, мне не слабо.
Я не трус. Мне не слабо. Мне мои моральные драмы вообще по боку. Не колбасит. Не страшно совсем. Просто это не только мое личное (да хрен бы с ним - ну, правда), но и твоё.
Мы уже давно писем друг другу не пишем, а то что вслух выливается вроде читаем. И я за одну ту ночь, которая была адом после, не вылечился.
У меня сопли лились вместо слез, и я себя ненавидел и за свои слова, и за твою горькую ухмылочку по телефону. И то, как ты меня целовала голосом и сказала, что ты, наконец, простила все. У меня на лице все смешивалось и выливалось. За тебя, себя. Нас. За прожитую втихую от тебя трагедию, которую я так глупо хотел от всех скрыть, не рассчитав собственных душевных сил. За то, что разрыдался перед дочерью. За то, что мысленно вычеркивал тебя.
Потом троекратно продышался. И с похмелья прошёлся по магазинам. Улыбнутся продавцу. Полегчало так, будто болела голова, а потом палец на руке гвоздём пробил: голова прошла сразу.
Мне всегда легчает через какое-то моральное насилие над своей природой. Улыбнуться продавцу, сходить на свидание. Проехаться в трамвае. Отстоять в очереди, пусть даже на почте.
Когда насилие заканчивается, боль отступает и некоторое время радуешься жизни. Пьёшь молоко из бутылки, танцуешь в одиночестве под музыку в комнате. Ешь торт.
Жить и прятаться.
Вот это, блять, действительно важно. Такой вот он диссонанс.
Я нашёл вот это вот.
Вот оно: полюби того, кто тебя к себе никогда не впустит - и больше никто никогда не сделает тебе больнее, чем сейчас. Ты точно знаешь, что заперто сильно надёжно. Никуда не денется. Смерть в яйце. Яйцо в ларце. Ларец на дереве в лесу в тридесятом царстве.
--
...Ветер наклоняет траву к земле. Ты сидишь посреди поля в мамином платье. Я протягиваю тебе необычную сигарету. А ты обнимаешь мою голову и вытягиваешь дым через мои губы. Я ложусь очень близко с твоим лицом, так, что могу рассмотреть каждый волосок, каждую ресничку и замечаю, какое оно у тебя красивое. Никогда не испытывал столько ревности ни к кому. Ты смеялась, рассказывая о первом поцелуе. Почему бы мне было просто не уснуть тогда рядом. Но трава наклонялась все ниже, тень становилась плотнее. Ты - осязаемее. Наконец, я получил свою ведьму. Наконец, я получил свою боль до конца жизни.
Видишь, не очень получается говорить не метафорами и намёками, черт возьми ...
Основная

6.15

Штанишки в мелкий рубчик. Серую ёлочку с белыми горами.
Под пальцами кожа. Всё ещё не улыбаешься, но уже не дрожишь. Осмелела.
---
До третьего часу ночи, накачавшись, смотрел в потолок, вибрируя голосом оттенки шёпота. Как бы репетируя выдыхание последнего вздоха. И, когда-нибудь, это случится. И вся моя смерть станет дикой, жестокой иронией, заставшей меня посреди какой-нибудь из мерзотных луж Калининграда. Падая в грязь лицом померкнет то, что осталось. И ни одной красавицы не будет рядом. Никаких обезболивающих. Никаких друзей, цветов и белой больничной постели с кучей капельниц и раздобревшей красавицей медсестрой.
Никаких еврейских снадобий и препаратов.
Смерть себе не выбираю.
Родился как ублюдок. Сдохну как бомж.
---
Осмелела, значит.
Даешь мне гладить колени.
Даешь касаться кожи под этими штанишками в мелкий рубчик.
Я уже тоже, знаешь, не целую воздух.
Я целую пряди соломенных волос. Мне так не больно. Мне так хорошо.
Не останавливай меня. Не забирай. Я смогу. Скоро снова смогу прикасаться.
Пока я мечтал, утопал в своих взрослых грёзах, пришёл тот младше, наглее, тупее, проще. И взял.
Я и сейчас уже могу задержать дыхание и раздвинуть языком жестокие губы, застывшие в ухмылке.
Но хочу, чтобы ты тоже хотела.
Я и сейчас уже могу и хочу, даже если трезвый. Да.
---
Мы с тобой целовались на парковке и ты хохотала, просовывая пальцы под пиджак, будто хотела проткнуть ими рубашку и достать рёбра. Проникая между пуговиц, я чувствовал пальцы, немного остывшие с улицы. Как же мне было тогда хорошо, господи. Как было сложно имитировать серьёзность. Мы целовались будто в шутку, и я был собран, как какой-нибудь участник фаер-шоу, технично глотающий пламя так, чтобы не обжечь себе горло. Так целуются люди в фильмах. Но, видимо, ты не привыкла. И сдавленно хохотала. Ещё и ещё. Пока, наконец, не засмеялся я сам и мы как преступники не скрыли от посторонних глаз этот спектакль.
Так я узнал, какая ты теперь на вкус.
Без той притворной робости.
Без той тошнотворной пуританской скромности, которую прятала так много лет, что наши дети уже могли бы быть совершеннолетними и бороздить Европу на подержанном "Форде".
Но всякий раз, когда хочу вымолить у тебя прощение, ты сжимаешь пальцы у горла и ногтями бороздишь лицо, искажаясь в безумной ярости: "Засунь свои извинения в задницу, иначе все узнают. И никто не простит. Мразь".
Так вот. Смотри. Я больше не боюсь правды.
Видишь...
---
Вместо бухла. Вместо дерьма. Вместо еврейских снадобий и обезболивающих. Вместо всех луж Калининграда и моих сорока лет жизни и того, что осталось, я хотел бы лежать на твоих коленях и так испустить дух, чтобы моя последняя в жизни ночь была наполнена той чистотой, которой ты была достойна в нашу первую ночь вместо той грязи, которой я тебя тогда испачкал. Смеялся, страшно обдолбанный, над твоей невинностью, не поверив в то, что мог быть твоим первым.
Основная

***

Целовал ее краем губ тогда, когда сорвался. Холодной ладонью расстегнул брюки и вытащил край белой блузы так, чтобы пальцами ощущать живот. Незначительная вещь: на горчичного цвета шарфе несколько разорванных шёлковых петель. Возможно, сорвали меня именно они. Возможно, если бы не они, я бы равнодушно слушал, как она говорит мне гадости, спокойно раздвигая ноги в стороны, чтобы мы могли как в старые добрые времена переспать без особых нежностей, чтобы снять напряжение.
Да. Если бы не эти разорванные петли на шарфе, я бы поцеловал ее там не нежнее обычного, и был с ней предельно сдержан, сам от себя подобного не ожидая, ведь столько лет одиночества сложно прожить без искажений. Возможно, если бы не эти петли на шелковом шарфе, я бы хотел, чтобы в тот вечер, когда мы в последний раз трахались, она бы снова от меня понесла и я все простил бы ей.
Но на чертовом шарфе разорваны петли. И, кажется, я слышал ещё не мой запах от ее кожи. Да и откуда взяться моему.
Я расстёгиваю ее блузу и представляю, как этот шарф был протянут через ее пухлые губы. Ее рот, который я уже так давно не целовал. Как этот шарф держал сзади тот другой, как он имел её ещё когда она была моей женой. Как ей было хорошо с ним. Потому что шарф для него был не просто шарф. Он умел ею наслаждаться. Он умел сделать так, чтобы ей было и больно, и слишком хорошо. А сейчас она пришла ко мне, ещё с его запахом и с этим разорванным от зубов шарфом и разрешила мне касаться своего живота...
Я ставлю её на колени, прямо на паркет, где нет никаких мягких поверхностей, и сжимаю пальцы на шее. Если приходишь меня поиметь, будь готова отдаться.
То самое чертово кольцо на моем безымянном пальце утопает в ее хрупком теле, пока все вокруг, включая разум, не становится влажным и скользким, и не замолкает под громыхание криков боли и наслаждения.
Мы ещё толком не очнулись, но я уже понимал, что перегнул палку, когда увидел ее разорванную одежду и несколько ссадин в районе ключиц. Кажется, она кончила и совсем не была напугана, но тянулась к куртке, в которой был телефон. Ее губы дрожали. Сейчас она сможет изобразить слезы. Сейчас случится все то, зачем она здесь.
"Этот урод меня изнасиловал, приезжай сюда скорей и полицию вызови..."

Я ещё размазывал по ее бёдрам влагу, беспомощно пытаясь собраться с мыслями и натянуть ей брюки. Может быть, попытался поцеловать. Но вместо этого увидел своё отражение в стекле окна: искажённое отвращением и яростью. И отключился полностью, закидывая ее одеждой, какими-то тряпками и бумагами о разводе и разделе имущества, с которыми она тогда приехала.
В тот вечер я снял проклятое кольцо и больше никогда его уже не надевал.
В тот вечер у меня не стало жены. Единственной женщины, с которой я смог прожить несколько лет. С которой я мог спать в одной постели и не сгорать от боли. Ее не стало со мной ещё тогда. Задолго до этого мартовского вечера, когда её совсем не стало с нами всеми.
Основная

Ловушка

Несколько слов - это ловушка.
Щелчки секундных стрелок.
Кофе.
Бой часов.
Тишина.
Ловушка в себе.
Для тебя.
Моя тишина переполняет меня болью. Когда сосуд наливается через край, я делаю что-то, от чего меня тошнит. Снова становится легче, но ненадолго. Стены сужаются. Как бы отодвигаю одну из них рукой и объясняю, что мелом на полу рисунок ещё недописан. Придётся всем подождать, пока сидя на корточках, я закончу. И стены терпят, потому что они понимают своих сумасшедших. В отличие от тех, живых, кто носит в себе клетки, кровь и ненависть. Которые видят только себя, и не знают, как это - жить, мечтая только о том, чтобы быть близко. И не суметь быть выше своих страхов, чтобы подпустить.
Как жаль, что я не могу трахнуть свою фантазию, чтобы хоть немного спустить это жуткое напряжение.
--
Когда я держу в своих ладонях ее ладонь и прошу "отпусти, оставь меня, вали нахрен", делаю так из боли. Но больше всего хочу, чтобы ты обняла мою голову и сказала, что понимаешь мою болезнь. Что я твой засранец, которого ты будешь любить всю нашу вечность и даже больше.
Мне не нужна человеческая близость. Мне нужна бесконечная близость. Дистанция. Пропасть размеров вселенной. Полное слияние. Сфера. Круг. Плоскость. Небытие. М.
Даже у стен сердца больше, чем у людей.
Одно слово - и ты в моей ловушке.
Я - сам себе ловушка в себе. Мрак. Боль. Страх и истязание. Катись к черту. Беги.
Основная

Глушитель

На обручальном кольце изнутри чёрная каучуковая инкрустация нетелесных символов, которые были вызарапаны мной на деревяшке каким-то гвоздём, когда я, страшно взволнованный, сделал ей предложение десять лет назад. Инкрустация вышеркалась со временем. И память тоже. Выложил своё кольцо из небольшой коробочки к ней в ноги, чтобы вместе с ней дурная привычка привязываться к людям навсегда, нахрен, вышла из моей жизни.
Основная

врать проще

Дни ли. Лил ли дождь ли.
Дно ли?
--
Ради минутного тепла я был готов сжечь тебя заживо вместе с собой.
Потом упало дерево, разбило стекло. И я вдруг понял, что ремонт никогда не закончится. Мне нужно снять подороже шлюху, измучить её своими разговорами и собрать вещи. Сегодня ночью во сне я тебя обнимал. Обнимал очень крепко. И гладил по животу и плечам. Сердце наполнялось теплом, таким весенним, и вместе с тем так больно. А теперь будто всё обгорело и кожей ничего не чувствую, и телом. Как будто сломан позвоночник. И одна лишь только нежность, отдалённо накрывающаяя солоновато сладкой слюной. На холодеющей крайней капле, спадающей с языка, я услышал в твоём письме "мразина" и радостно протрезвел, чтобы накрыло заново волной чувств, таких же сильных, как шлейф от парфюмерного бутика в коридорах торгового центра.
--
Долбаный пуританский мир. Пуританские шаблоны. Запреты. Оковы и путы. Путы и оковы.
Как ты успела в них утонуть и закутаться. Когда ты успела так страшно запутаться.
Где этот яростный демон, яростный демон, яростный демон... Ну? Вскрывай. Взрывай. Жги.
Ведь ты обещала.
... Прошла вечность. Но врать самим себе всё-таки проще.
"Я решила, что теперь я достаточно взрослая, чтобы начать рассказывать о том, как всё было на самом деле".
Аминь, милая.
Валяй.